Очередной спектакль по Булгакову, который могут увидеть в этом сезоне омские зрители, поставил, как оказалось, режиссёр из Иркутска, специально приехавший в наш город на собственной машине. Стоит признать, что Андрей Шляпин не ищет лёгкие пути (и речь даже не о транспорте). «Собачье сердце», впервые опубликованное в Советском Союзе всего 37 лет назад, стало за это время одним из самых известных литературных произведений на русском языке. Помогли и фильм Владимира Бортко с набором великолепных актёрских работ, и особенности самого текста – небольшого, яркого, отточенного, готового уйти в народ (и уходящего) хоть отдельными афоризмами, хоть целиком.

В спектакле Шляпина всё пошло несколько не так. Основная канва всё та же. Шарик (пёс-кукла на руках у актёра) воет в подворотне, Преображенский с Борменталем беседуют о разрухе на разных концах огромного стола, поёт свои песни Калабуховский домком, но отношение режиссёра к булгаковскому тексту довольно противоречиво. Где-то он слишком доверяет писателю, делая из актёров «говорящие головы» с хрестоматийным текстом, где-то вычёркивает реплики, которые наверняка ждал внимательный зритель.

Как инсценировать такое? Конечно, можно ограничиться аккуратной подачей материала, не удивляя зрителя, но позволяя ему предвкушать лучшие моменты. Вот внутренний монолог Шарика в подворотне, вот рассказ профессора Преображенского про разруху, которая в головах, а не в клозетах, пикировка со Швондером, «переписка Энгельса с этим, как его…» – и многое другое. Да и просто знакомить с классикой тех зрителей, для которых это всё ещё актуально, – благородная задача, вполне подходящая для ТЮЗа (а мы говорим именно об этом театре). Но, надо признать, такая постановка вопроса скучновата. Ради неё не стоило бы ехать через половину Сибири.

Ещё одна группа персонажей, заметно оживляющих спектакль, – это, конечно, Швондер и его соратники. Их визиты в квартиру Преображенского всегда максимально брутальны: рушится мебель, падает избитый Борменталь, звучат выстрелы, кричит благим матом перепуганная прислуга. Для ТЮЗа это наверняка хорошо: юные зрители любят сильные эмоции. А вот сцена, в которой Шариков пытается изнасиловать служанку (тоже весьма громкая), для таких зрителей куда менее форматна.

Местами сценическое действо выглядит пресновато и предсказуемо – но на помощь приходят порхающие по профессорской библиотеке «социал-прислужницы» в белом. Одна из них, пользуясь хозяйской деликатностью, регулярно говорит по телефону с неким Владимиром о любви, о весне, о смерти. Эта сюжетная линия взята из «Циников» Анатолия Мариенгофа, действие которых происходит во всё той же Москве периода НЭПа. Один город, один год, но настроения совершенно разные, и мнения о том, удалось ли этой вставкой расцветить булгаковский материал, тоже могут различаться.

Кстати о Шарикове. В интервью после «сдачи» спектакля режиссёр рассказал, что этому персонажу изначально была предопределена сложная эволюция: из люмпена и алкоголика в чиновника, а потом – в убийцу. В ходе работы этот путь существенно сократили, оставив разве что основные точки. Шариков пьёт профессорскую водку и подстерегает прислугу в темноте – Шариков начинает душить котов за жалованье и становится трезвенником – Шариков обзаводится кожанкой и наганом и уводит на расстрел Швондера с остальными.

«А как станем заряжать, – поёт домкомовский хор, – всем захочется стрелять. // Ну, а как стрельба пойдёт, // пуля дырочку найдёт…». Эта песня (написанная, кстати, Булатом Окуджавой) вносит максимальную ясность в ту «телеграмму», которую посылают актёры в зрительный зал. В «Собачьем сердце» давно видят в том числе предсказание сталинского террора: «новый человек», которого большевистская диктатура вывела из подворотни в «господские» дома, должен был продолжать движение наверх, не беспокоясь о судьбе окружающих. Повесть могла иметь искусственный счастливый финал; в реальности же Шариков неминуемо уничтожил бы и Швондера, и Преображенского, и профессорских пациентов из партийной номенклатуры. Именно это и произошло в течение следующих 13 лет.
Ну а в финале спектакля и сам Шариков оказывается под прицелом. «Ей не жалко никого, ей попасть бы хоть в кого» – у террора именно такая логика. А ведь как всё начиналось – ночь, подворотня, добрый человек достаёт из-за пазухи кусок краковской колбасы за рубль сорок…